Почему таджикским «детям войны» приятно от воспоминаний, но страшно за будущее

5 июля 2020 г.
70

Почему таджикским «детям войны» приятно от воспоминаний, но страшно за будущее

Гражданская война определила будущее Таджикистана на многие годы вперед. Погибло, по разным подсчетам, от 65 до 150 тысяч человек (2% населения), не менее полумиллиона покинули страну. Разрушены были больницы, дороги, другие объекты экономики и инфраструктуры.

Но эхо войны слышно и сейчас, спустя 20 лет после ее окончания: детство, то есть первый жизненный опыт, у 37,9% населения Таджикистана пришлось на годы конфликта. Однако о том, как дети выживали в войну, как милитаризм и обыденное насилие вплетались в их жизнь, меняли их психику и телесность, почти ничего не  известно.

Именно этому и посвятила свое исследование американский политолог Элен Алнесс (Ellen A. Ahlness, Вашингтонский университет). Ее работа Post-war, peri-youth: Physical and social remnants of the Tajik Civil War in childhood environments недавно вышла в научном журнале Childhood, пишет Фергана.

Родители, как считает наука, всегда пытаются вырастить своих детей «нормально», даже в экстремальных условиях войны и стихийных бедствий. Речь идет не только о защите жизни и здоровья, но и том, как «прикрыть» детей от эмоциональных и психических травм.

Но нормализация – это не игнорирование жестоких фактов, а умение научить детей с ними жить. Тем более что сами дети не сидят «в пузыре», а неизбежно сталкиваются с объектами, угрожающими миру нормального, – пулями, трупами, ранеными, взорванными зданиями и так далее. Дети самостоятельно, уже независимо от страхов своих родителей, осмысляют мир и включают ужасающие факты и предметы в свою «нормальную» жизнь.

Алнесс собирала свои 25 интервью в Дангаре, Сарбанде (Леваканте) и Курган-Тюбе (Бохтаре) в 2018-2019 годах. Все эти города расположены в Хатлонской области – наиболее пострадавшей в годы войны и одной из наиболее «молодых» с демографической точки зрения.

Пятнадцати опрошенным женщинам и десяти мужчинам в момент начала войны было от года до 12 лет, но в основном – от пяти до восьми лет. 11 участников исследования предпочли рассказывать свою историю один на один с ученым, остальные – в компании братьев, сестер и друзей.

Долгие (до 3 часов) интервью начинались с одних и тех же вопросов: как собеседник проводил время с друзьями после школы и какое у него (нее) самое яркое детское воспоминание. Далее, по ходу разговора, интервьюер подталкивал собеседников подумать об их реакции на воспоминания.

Многие удивлялись или даже приходили в шок от того, насколько память о, казалось бы, тяжелых и травматичных временах была окрашена в позитивные тона. Наконец, таджиков просили подумать о связи детских переживаний и их нынешней жизни.

 

Война – это нормально

Связанные с войной объекты повсеместно присутствовали в детстве опрошенных – но только со временем до детей стало доходить, в чем дело.

«Я ходил в школу каждый день. На улицах валялся мусор, и мама меня всегда предупреждала – не подбирай мусор, поранишься! Но только пару лет спустя [когда война закончилась] я понял, что мусор стал другим. Где-то между детством моим и моих братьев обломки щебня, кирпичи, металл, арматура, стекло сменились бумагой и пластмассой» (Бамдад, Курган-Тюбе).

Похожие вещи вспоминает Сиамак, которому было пять лет в 1997 году: «Когда мне с братьями было нечего есть, когда нам было скучно, мы стреляли по птицам из пращей. Мяса в доме почти не было, мы ели в основном хлеб из муки и масла, присланных USAID… Мы брали старые советские противогазы и вырезали полосы резины. Они плотные и прочные… мы насаживали их на палку, получалась отличная праща».

Рассказывая эту историю, Сиамак смеялся и показывал жестами, как стрелял в птиц и как набивал желудок их мясом. Игрушками становились и другие боевые артефакты:  

«Однажды дядя научил меня делать свисток из гильзы. Надо взять молоток и пробить гвоздем дырочку, и можно свистеть. Странно это вспоминать, но мы ужасно радовались, когда находили чистые и непогнутые гильзы».

Сиамак постоянно удивлялся, насколько в детстве для него было привычным и нормальным жить в окружении следов войны – пуль, гильз, противогазов. Только когда он впервые попал в США, до него дошло, что детство могло пройти совсем по-другому.

3796d1c5-c32e-49ce-a32e-82c4129743de.jpeg
Брошенная бронетехника в Таджикистане
фото с сайта bmpvsu.ru

Рассказы Бамдада и Сиамака показывают, как дети могут с помощью игры примиряться с экстремальной обстановкой и делать мир интересным и увлекательным, даже вопреки страхам родителей. Мама двоюродного брата Сиамака сначала была против игры с гильзами, потому что боялась, что пули могут травмировать.

Многие опрошенные сами удивлялись: они лучше помнили и быстрее вспоминали увлекательные игры, а не опасности и ужасы войны – например минные поля в своей деревне. Игры с пулями и противогазами ярче отпечатались в памяти, чем голод или страх за членов семьи, пострадавших в конфликте.

По мнению Алнесс, это говорит о силе детей, их умении превращать в «нормальное» детство даже самые странные и тяжелые условия жизни.

Дети войны и сами активно участвовали в «приручении» страшной повседневности. Используя артефакты войны (пули, противогазы) или следы войны в их мире (обломки, разрушенные здания) в своих играх, дети и подростки лишали предметы – а вместе с ними и саму войну – ореола страха и опасности.

«В конце улицы у нас стоял заброшенный дом. Он пострадал во время гражданской войны. Но его не снесли. Соседские дети всегда хотели туда залезть и исследовать его. А я очень боялась этого дома, наверное, потому, что его разрушили в войну. Если бы он был просто недостроенный, я бы так не боялась. Надо мной смеялись другие дети, и поэтому я наконец осмелилась войти. И уже не было так страшно. Мы стали играть там в прятки» (Ясмина из Сарбанда).

Ясмина вынесла из этой истории память о победе над собственным страхом.

Вместе с тем позитивные воспоминания о годах войны сразу же вызывают у собеседников Алнесс приступы самоцензуры – потому что они идут вразрез с исходящей от семьи, школы и государства идеей скорби.

«В школе нас учили, какой разрушительной была война, сколько людей погибло, как семьи были разлучены. Я чувствовал себя виноватым… Я не хотел говорить о том, как веселился и играл, потому что это означало отрицать переживания тех, кому действительно тогда было плохо». (Марджан из Дангары).

«Когда я слышу разговоры о войне, всегда начинаю чувствовать себя виноватой, что со мной ничего такого не было. О войне сложно говорить с моими друзьями, потому что они были куда ближе к боевым действиям, чем я. Отец моего друга чуть не погиб. А я даже почти не знала, что в нашем городе идет война» (Заррина из Сарбанда).

3d90e371-96ba-480f-90b6-6707274ac1bd.jpeg
Во время гражданской войны
Фото Wikimedia Commons

 

Неприятие конфликтов как эхо войны

Собеседники Алнесс хорошо осознают и отдают себе отчет в том, как война повлияла на их личное отношение к конфликтам в обществе. Они в целом решили, что своих детей не стоит прятать от реалий войны, делать вид, что все нормально, потому что непосредственный контакт с этими реалиями развивает миролюбие.

«Мы потому так часто и слышим, что война ужасна, что она никогда не повторится на нашем веку. Потому что никто не хочет снова пройти через это. Поэтому, как говорят, правительство так сильно борется с религиозным экстремизмом. Чтобы даже близко не подойти к новой войне. Я лично не хочу конфликтов в Таджикистане на моем веку. Во время той войны я был ребенком – почти ничего не понимал… Не могу представить себя взрослым на той войне. Но мои родители и деды сражались, и, как я знаю, они еще больше боятся повторения» (Фазлиддин из Сарабанда).

Рассказ Фазлиддина связывает личный опыт и нежелание новых конфликтов. Хотя его детство было «почти нормальным» – никто из членов семьи не погиб, он мог спокойно ходить в школу, – он достаточно хорошо понимал, что происходит. Большинство опрошенных осознавали, насколько их личный опыт повлиял на их пацифистские убеждения, и насколько они отличаются от нового молодого поколения.

«Мне странно чувствовать себя настолько старым [смеется]. Подростки, которые сейчас становятся взрослыми, думают, что конфликты могут решать проблемы. Они видят, как ИГИЛ [организация, запрещенная на территории РФ] и экстремизм идут сюда из Афганистана, и думают, что пора применить военную силу. Если бы они застали, когда в последний раз шли бои из-за религии и власти, они бы так не говорили» (Эхсон из Курган-Тюбе).

«Обратите внимание, что все, кого сажают за религиозный экстремизм, кто вовлекается в эти все дела, в насилие, они совсем молодые. Это потому, что они не знают, как на самом деле выглядит война» (Бамдад из Курган-Тюбе).

То есть естественное желание родителей спрятать детей от воздействия войны вовсе не сделало этих детей равнодушными – они запомнили, что война является страшным и тяжелым опытом, и что уже их детям лучше бы ее избежать. Прошлое не должно повториться.

Вместе с тем Алнесс отмечает приблизительность ее исследования — она только затронула поверхностные слои памяти.

Нужно еще разбираться, как степень самостоятельности у молодых, как их отношение к вооруженным конфликтам зависит от статуса семьи, от отношений между родственниками, насколько опыт поколения «детей войны» в Таджикистане уникален по сравнению с их сверстниками в соседних странах – где тоже, например, не все поддерживают юношеский радикализм.

Наконец, остается загадкой, почему все-таки молодые таджики сохранили настолько светлые воспоминания о детстве в 1990-х, – приходится надеяться, что причина не в выборе Алнесс наиболее образованных и обеспеченных собеседников…

Читайте нас в  TelegramFacebookInstagramViberЯндекс.Дзен и OK.

Свои вопросы, сообщения, видео и фото присылайте на ViberTelegramWhatsappImo по номеру +992 93 792 42 45.